Книга “Черновик”
в которой автор
разговаривает с тенью
Франсуа Вийона
…О, Франсуа, прости… ты пришёл,
а я болен.
На улице мороз, а я в жару.
Какой курьёз?!
О, Франсуа, прости… Не волен.
(Сон. Бред. Болен)
“Но… где прошлогодний снег?”
1.
Всё перепуталось наспех
XV — XX век
…Пойми, где — праведность?
где — грех?
Б-г весть,
Б-г — бег!…
Годы
пьют воду
тех же рек…
Всё те же
лица, те же рожи.
И тот же
смех,
И тот же
раж.
Всё выше — бред.
Всё ниже — бег,
А посредине — блажь.
о, Франсуа!
Любимый Франсуа, поверь!
…Быть может, знаешь ты теперь,
где прошлогодний снег?
11.
Я вглядываюсь в жизнь твою
твою петлю…
Изгнание.
“…беря во внимание жизнь вышеуказанного
Вийона, суд пересматривает дело и смертный
приговор заменяет изгнанием из Парижского
графства.”
Протокол суда
5 января 1463 года
…Через три дня, совсем угнетённый, больной,
без копейки денег Франсуа Вийон покидает
Париж и след его пропадает.
Изгнание?
…Нет!
Не изгнание —
побег в вечность.
Твоя судьба
из всех стихий:
страданья,
страсти,
безнадёг —
в стихи…
Стихи, по сути —
судьбы…
Я Время призываю в судьи.
Свет — свят… Все спят.
О, Время, вспять,
Катни…
Переиграй по-новой:
стакан вина
для Франсуа
Вийона,
а заодно: дворцы, поместья, зданья.
Блюстителям морали и закона
отдай его страданья…
Тень усмехнулась:
тогда бы просто не было Вийона…
А за вино
Спасибо. Гоже.
(Мороз по коже)
…Я выглянул в окно —
Рассвет край ночи гложет…
Тень , отдаляясь начала расти .
— Вийон?!
Прости…
Быть может, что не так, прости
В том не моя вина, поверь
Но всё же, — где прошлогодний снег?
Проверь…
Тень :
Прощай,
О, S`est la Vie, за всё плати,
и пусть тебе поможет бег,
ты любопытен мне, на грех.
Земля —
Начало и Конец пути,
всего и всех;
и первый, и последний снег
минувших зим ушедших лет истлел.
— Их след?
Тень :
Исчез…
Он, уходя рассыпал смех.
Рассвет
вошёл и повернул сюжет.
1973
…Сложилось так, что песни улиц, объятия фонарей, мне ближе,
чем сонет Шекспира. Температура. Бред. Куда я снова влез?
Душа зависла между там и здесь.
Ночь проглотила день.
У огненной моей купели Тень.
Бред. Стон. Франсуа Вийон.
Стихи… и белый снег, и синий иней гасили жар.
У изголовья головешки тлели. Сон.
Поэту Франсуа Вийону — моя баллада.
Франсуа Монкорбье родился в Париже в 1431 году среди
войны, голода и нищеты…
…там, во времени, катилось моё детство по войне с глазами
нищеты и голода.
Франсуа был усыновлён священником Вийоном. Лиценциант и
магистр искусств, закончивщий Сорбонну, Франсуа Вийон, мог
преподавать или занимать должность клерка. Но жизнь
распорядилась по-своему и он занял место среди грабителей и
убийц.
…друзья моего детства сгнили в тюрьмах: они были умелыми
ворами и смелыми грабителями.
Его поэзии внимали короли и бродяги, властительные прин-
цессы и уличные проститутки.
…блатные песни моего двора пели зеки от Севера до Сахалина.
И если вспоминают о королях, вельможах, событиях того
времени, то говорят: это происходило во времена поэта Франсуа
Вийона. Его слово, его любовь прищли к людям из цинизма,
сарказма и нелюбви к самому себе.
Стихи, сложенные Франсуа Вийоном, в ожидании казни;
Я — Франсуа, чему не рад!
Увы, ждёт смерть злодея.
И сколько весит этот зад
Узнает скоро щея.
Перевод Ильи Эренбурга
…ты близок мне вне времени: по детству, по войне, по голоду,
по нищете; тебе — мотать в тюрьме, а мне — гулять на воле
сложилось так по доле.
Тебе — стать гением Земли, а мне — читать стихи твои, искать
ответ и слущать, слущать, шелест лет, пока снега не замели.
Я— распластан,
раздавлен, разъят,
в многолюдной Москве
мне некуда деться…
О, дочурка моя, сохрани ты меня и пусти
в свои пять, пусти в своё детство:
с голубыми глазами и яркими лентами,
с голубыми мечтами и красными летами..
Сохрани в своём детстве меня и прости…
Погружаюсь, вчитываюсь в “Книгу книг,”
ищу мысли.
Врезаюсь, врубываюсь в жизнь в поисках
смысла
Я словно всадник без коня
иль что-то в этом роде
и мчится мимо жизнь звеня.
Эх, где вы, кони, кони?
Кто — я, что надо мне — коня?!
Годрождения тридцать седьмого…
годен,годен,годен.
Карабкаюсь, за жизнь цепляюсь,
только бы вылюдеть.
Только не вылютеть,
вылюбить.
выстрадать,
только бы вылететь, подняться,
не вознестись,
а взлететь
и не пасть
в открытую пошлую пасть,
разверстую на версту.
Человеком остаться,
вот так бы и вз-з-зжить, братцы.
1968
Мне снилась мелодия
апрельского утра,
я слышал её, поверь,
где не было утрат
и не было потерь,
где не надо торопиться,
наговориться, наглядеться.
Детство —
куда его деть
и куда ему деться.
Сон отлетел. Где — я?
Осталась мелодия.
Звучит высоко-высоко
дзень-дзень.
Вселенское око
вываливается.
Зрит день.
Реет.
Звучит мелодия.
Поднимается тень.
День отлетел.
Груда брошенных дел
распалась на:
“сделал” и “что хотел”.
Смеркается.
Темнеют лица
домов, чернеет
морщинами улица,
Ночь владеет.
И льются слёзы
радости и печали.
Льётся мелодия.
Нет ни домов,
ни улиц, ни лиц.
Так, изначально
печаль рождается
в радости…
И радость угасает
в печали.
Где — они? Близкие мои.
Родные.
Светят огни.
В ночи. Звёзды одни,
там — они…
Звучит мелодия.
…Где — я?
1972
Я из ночи
Иду.
Удираю от одиночества,
от обид,
чёрных мыслей,
созревших в беду.
Продираюсь,
проваливаясь бреду,
сквозь палочный строй своей совести.
… Быть может, я схожу с ума?
Быть может, это — начало конца —
или начало повести…
Разлилась предрассветная тьма.
Кровоточит рассветною ранью
бессонница,
(…мучительно тяжело без сна,
без совести, без солнца…),
бесстыжая распутница…
гонит тебя, милый и добрый сон,
в осеннюю ночь,
в распутицу.
И что ей,
что мается и стынет дрёма,
где-то далеко — далеко от дома…
Ночь. Прочь…
…Бессонница
разлеглась на простыни из страстей
и нервов,
разлилась на подушке из вен и артерий.
Что ей?… Она — сволочь!
вечно торчало
над моей головой, — Солнце.
Оно сторожило меня, а может и жило
у меня за окном, над диваном.
Странно.
Помнится, хоть было в далёком Давно.
Мама бывало: Вставай, уже
солнце устало…
Бездельник.
Ленивец,
Сон —
нелепый спутник детских лет,
где ты? Отзовись…
…поглоти ирреальностью мира, –
верх — низ, вверх — вниз
…льётся в эфире
“Каприс”, Поганини…,
где ты? Тебя нет. Нет….
(Стон) — Канул в Лету.
…и тянутся, вытягиваясь на лету, —
развязанных мыслей ленты:
о жизни, о поисках смысла и… и… и…
и… — ударяются в лунную колонну неба.
Пересыхает горло… Язык прирастает к нёбу.
…Сон нехотя натянул грязную робу,
зевнул, выглянул в окно..
Плюнул.
Ночь. Темно.
Бессонница.
…А там, далеко-далеко,
Солнце стояло высоко-высоко,
вливая тепло, радость, надежду. А ты. Сон,
торчал в моей голове, путался в траве волос
и никак не хотел уходить…
Светает…
Тени — прочь! Верь иль не верь!
Я — поэт! Дню открываю дверь.
Да здравствует день.
Растворяюсь в его суете.
Да здравствует суета!
…а на столе —
застывший сгусток крови,
кусочек шагреневой кожи,
тень бессонницы —
страница,
оставленная поэтом.
Светает…
Хорошее дело Начало дня.
Хорошо дожить до рассвета.
Поэт.
Ты из ночи, сквозь плечи лет
тащищь огненый шар,
тянешь шарф голубой в Рассвет.
1970
Поэма
Памяти Варшавского гетто
“Перед утренней молитвой следует сказать: принимаю на себя
заповедь: “Люби ближнего своего, как самого себя,” и когда я
произношу её, то думаю о тех, кто любил людей больше, чем
самого себя — об Андрее Сахарове, Любавичскиом Ребе раби
Менахеме М. Шнеерсоне, Рауле Валленберге, докторе Хавкине,
Матери Терезе, Януше Корчаке и многих других.
Им посвящена “Баллада о пепле.”
Януш Корчак — Генрих Гольдшмит — писатель, просветитель,
педагог, врач, автор повести “Король Матиуш Первый”, погибший
в Треблинке вместе со своими воспитанниками из “Дома сирот” в
августе 1942 года, — мой плач, моя “Баллада о пепле”.
Шесть миллионов евреев, погибших в планетарной Катастрофе
человеческой души, мои братья и сёстры, мои родственники и
соседи, убитые в Бабьем Яре — о вас моя молитва.
“Да вспомнит Г-сподь души,
которые были умерщвлены,
убиты,зарезаны, утоплены
и задушены.”
“Изкор”
Там, в детстве,
режиссёры ставят сны,
и драматурги спят поэтому.
Там, в детстве,
осень гостья у весны,
прозаики становятся поэтами.
Там головой качают этажи,
и льются улицы
в распахнутые рамы.
Нас, взрослых, там
за ручку водят мамы
и не прощают лжи.
И не прощают лжи…
Там, посреди горящей ржи
остались павшие,
в глазах застывших
осколки неба на стерне,
и не прощают лжи,
и не прощают лжи вдвойне.
Там Януш Корчак —
сын человеческий
со знаменем Любви,
Поэзии и Детства
ведёт дорогой человечности.
Ещё из памяти, из вечности
звучат шаги и от укора
никуда не деться,
идёт,
ещё не став историей.
Идёт …
Идёт в пасть крематория.
…Звучат шаги. Звучат шаги.
И вешний клён, подняв словно корону
крону, приветствует его: — Живи! Живи!.
Г о л о с а
КОМЕНДАНТ : Я узнал: Вы из детства,
из “Приключений короля Матиуша”.
Мне читала покойная матушка…
оставайтесь осколком из детства.
КОРЧАК : А дети?
КОМЕНДАНТ : Должны идти.
КОРЧАК : Ошибаетесь. Не все подлецы!
ОХРАННИК : Цыц!..Цы…
Скорей. Скорей.
ТЕНЬ КОРОЛЯ
МАТИУША –
МАЦЮСЯ : Отец!
КОРЧАК : Мацюсь!
МАЦЮСЬ : Отец! Я не хочу, чтоб ты погиб.
КОРЧАК : Сам не хочу, но чую смертный миг,
убитый крик,
он в землю, в небо,
в плиты влип.
МАЦЮСЬ : Живи. Возьми венец.
Я заменю тебя собой.
КОРЧАК : Постой.
МАЦЮСЬ : Зачем?!
КОРЧАК : Как после жить, сынок?
Больную совесть где нести,
во лбу или горсти?…
ОХРАННИК : Скорей. Скорей!
МАЦЮСЬ : Отец. Отец!
Это — конец.
КОРЧАК : Ты сделал всё, что мог.
МАЦЮСЬ : Зачем заглядывать в колодец снов.
В кольце веков искать начала.
КОРЧАК : Дитя, тобою окольцован,
в тебе все радости
и все печали.
МАЦЮСЬ : Отец! Отец.
КОРЧАК : Сынок, мы связаны с тобой.
Ты стал моей судьбой.
ОХРАННИК : Скорей, еврей.
КОРЧАК : Мацюсь, не плачь.
Пусть не увидит слёз палач.
…не написал я повести о том,
о чём напишет смерть
когда-нибудь потом.
МАЦЮСЬ : Отец, прости.
ОХРАННИК : Стоять не смей.
КОРЧАК : Конец пути.
Мацюсь! Король детей,
живи. Лети…
Звучат шаги. Застыли вдоль дороги.
Дорогу смерти охраняли доги
и крематория витки. Дорога уходила в небо.
И только пепел. Пепел. Пепел.
Крик тишины.
…И снились сны. Рождались дети
на этом, чёрном — Белом Свете
среди войны.
Евреи уходили в небо
и только пепел. Пепел. Пепел.
Боль тишины.
Не разорвалось сердце у Земли,
увы,
и воробьи чирикали чивы,
чивы.
…чьи вы Лёвы?…чьи вы ривы?
детские лошадки с гривой
чивы — чьи вы? чивы — чьи вы?
Евреи в небо уходили,
и падал пепел
на чужие нивы,
и воробьи чирикали нелепо,
в двадцатом веке
евреи
уходили в небо.
В пепел.
Пепел.
Пепел.
И вспять не поворачивали реки.
Дверь крематория отбрасывала тень.
И длился день. Обычный день.
Рабочий день.
Плывут облака,
плывут в Никуда:
вот это — оркестр
из Варшавского гетто,
он в полном составе.
А это — хор мальчиков,
они все раздеты,
но им вовсе не холодно
и они не устали.
… А это… А это… а это
плывут, не старея, хасиды.
Глаза их распахнуты
и губы раскрыты.
…и льются молитвы,
и льются молитвы:
сам Рабби читает
узникам гетто,
что было когда-то
и сбудется где-то:
и Корчак, и дети —
все вместе. Все рядом.
И памяти свечи,
и свечи Миноры
плывут на рассвете,
и ветер листает
вечности Тору,
и льётся над всем
в мороз и капель:
— Шма, Исроель
— Шма, Исроель…
…Люди, взгляните,
как склонились доверчиво
васильки и незабудки —
дети — малютки
на плечи
уставшему вечеру,
на груди Земли,
на ладони твои и мои,
на ладони Корчака,
ставшие пеплом.
Люди, делитесь хлебом,
люди, делитесь небом
в память о тех,
кого век этот предал,
в память о тех,
кто плывёт облаками,
в память о тех,
чья молитва над нами,
в память о тех,
кто оставил свой смех
в шелесте трав и течении рек,
в память о тех
в мороз и капель,
в память о тех:
— Шма, Исроель…
— Шма, Исроель.
1977-1997
portret of grandfather Avraam
…Беда стучится, и прозренья
нас озаряют в горький час.
И умирают подозренья,
и наполняешься презреньем
к тому, чем дорожил подчас.
…Несётся катафалк дороги,
и лип застыл почётный караул;
перекрывая двигателей гул,
твоё последнее прости
стучит в мои виски.
…И брови мостовых печальны и строги,
и тротуары льются траурными лентами,
года считают прожитыми летами,
цветы свежи и грезят летом,
устами мёртвых тянутся к живым,
и завещанием твоим:
живые цветы — живым.
“Что хуже участи…
…Шататься с совестью больной.”
(Вольфганг Гёте)
Я — примитив,
и в этот мир,
весь до меня
пристрелянный,
как тир,
насквозь,
я брошен был.
И в этот миф,
весь для меня
из пыли звёзд
и горьких слёз,
я брошен был.
…Курьёз…
Курьёз —
шаманит вороньё,
А я цежу — враньё.
Враньё, а коль
всерьёз, то
боль…
…Каналья!
В канале я
из бед и слёз
зову, молю:
…О, слабый лик
весны,
о, слабый блик
надежды…
молю, ору;
один я на юру
и всё, как прежде…
…Нет к берегам
и к людям зла.
Перегорело.
Всё — зола.
Что было — не было.
Нет края…
Любовь и дружба —
ложь святая.
Нет ничего!
Есть только
стая,
что
врезалась
в закат.
Литая стая,
тая
и тая,
плывёт
в закат…
И отлетает…
И где-то там,
на донце дня,
где нет начала,
я осознал себя —
в кольце печали…
Что проще
суеты в стократ:
взмахнул и врезался
в закат.
…Но Каин
ропщет,
превращаясь в камень,
сквозь время,
сквозь века раскаяний —
больную совесть
отпустить,
не может.
…Я прошлому не предъявляю иск.
там лунный лик, на солнца диск навис
и словно обелиск всё давит вниз…
О, время… Время — расточитель и стяжатель
игрок лихой, меняла
ловкий и лукавый,
мне ль о тебе жалеть?
Не ты ль меня так гнуло и мотало,
а я скрипел, как осевая жердь.
Мне ль о тебе жалеть…
От воронья и каркающих снобов
я ухожу. Всё начинаю снова.
В обличьи новом — весь в тебе,
будущее.
— Сынок, я вела тебя к доброте.
Мама, я не виноват. Я растерял её
на станциях утраченных надежд,
иллюзий, былой любви и нежности былой,
в гостиницах разлук и ожиданий,
на причалах радости и печали.
— Сынок!
Ма, я как все, я ничего… Исправлюсь.
Вырулю. Не беспокойся. Я ещё…
…Доброта тлела в тупиках совести,
стыла в душных салонах славы,
задыхалась в городах одиночества.
Ма-ма!..
Мой самолёт горит в полёте.
Всё зло и грязь души, и кожа горят. Ма,
дай руку мне, спаси. Я за тобой иду.
Прости…
Аэропорт Земля.
Аэропорт. Огни.
Уходят люди, словно корабли.
Кресты моторов. Тополя.
Аэропорт Земля.
Здесь вылет и прилёт, лишь два числа.
Одна строка, где тихо умирает суета.
Но непременно в зале ожиданий
дежурит ложь под маской состраданья.
Ма, я всё ещё иду…
Через познанье самого себя,
через признанье,
через призванье…
— Сынок, путь к доброте лежит
через страданье…