В Австралии мне рассказывали, что у британских колонистов с аборигенами уже в начале освоения континента возникло непонимание. Австралийские коренные обитатели не признавали европейского времени. У них не было четких времён года, как у британцев – эвкалипты зеленели круглый год, а кенгуру прыгали, не впадая в зимнюю спячку. Аборигены ощущали время, как некое цельное пространство, в котором находятся люди. Одни при этом уходят глубже вовремя, другие – не очень, но все живут на общей территории, не разделённой ни на столетия, ни на времена года. Я много раз думал, что в первобытной мудрости что-то есть и читая стихи Петра Кимельфельда я ещё больше утвердился в таком понимании. У Кимельфельда всё срослось воедино – детство и зрелость, все любви, все утраты и все надежды. Искусство у него тоже не сортировано по эпохам – Вийон, Бродский, Модильяни, Ахматова, Ван Гог существуют неразделимо и “Уснуло время на холстах Шагала”. Наше не очень сонное время Пётр воспринимает заодно с опытом других эпох, собственная голодная эвакуация времён прошлой войны вписывается у него в пульс человечества. Януш Корчак, идущий вместе с детьми в крематорийную печь, совершает Поступок, соизмеримый с делами самых великих героев всех времён.

Даже свою еврейскую судьбу он воспринимает, как часть судьбы собственного народа и одновременно – каплю в реке общей истории человечества. Ему важно, чтобы никто не прятался за современников или предшественников, потому что критерии совести и чести нерушимы (“Москва ли, Париж – не всё ли равно, где…”).

У меня с Петром Кимельфельдом близкий жизненный стаж, я всего на чуть-чуть, на год, старше его и сегодня это не имеет никакого значения. Он и я одинаково переживём за детей, чьи жизни начались куда благополучнее наших – с устроенности и защищённости. Мы же с Петром двигались снизу вверх – из войной, обстрелянного детства – к сегодняшней кое-как упорядоченной жизни. Нам легче, мы собственном опыте усваивали, что почём и очень хотим, чтобы наши потомки получили свод своих знаний менее травматично.

Кимельфельд много пишет об этом, пытаясь жизненным примером смягчить возможные сложности жизни следующих лет и все время оглядывается на свою маму, мамеле, которой жилось намного труднее, и которая его столькому научила. Жизненный опыт должен кристаллизоваться в порядочность. Часто цитируемые слова Достоевского о том, что “Красота спасёт мир”, поверхностны – в немецкой Баварии я как-то посетил под Мюнхеном красивейшие места, где испокон веков гнездились немецкие художники, живописуя всю эту красоту.

Местечко называлось Дахау и там работала одна из первых нацистских «фабрик уничтожения», страшный концлагерь. Красота не спасла мир…

Я очень верю Петру Кимельфельду. Его стихи убедительны и последовательны, как его жизнь. У военных ветеранов было выражение «Я пошёл бы с этим человеком в разведку», поскольку вся наша жизнь – постоянная рискованная разведка – предлагаю вам и себе поверить Петру и отправиться вместе с ним в странствие по немереным просторам времен.

Виталий Коротич